akostra (akostra) wrote,
akostra
akostra

Categories:

По просторам интернета...

Есть три ошибки в общении людей: первая - это желание говорить прежде, чем нужно; вторая - застенчивость, не говорить когда это нужно; третья - говорить, не наблюдая за вашим слушателем.
(Конфуций)
Я лично вторым грешу... Конкретно так.
Подсмотрено вот тут:
http://mycu4ka.livejournal.com/132785.html
Из того же журнала потрясающие фотографии by Mary Ellen Mark.
http://mycu4ka.livejournal.com/147781.html
Какие-то видела уже, но некоторые у себя приведу (фото кликабельны):
Катрин Денев на съёмках "Сирена с Миссисипи", Деннис Хоппер во время съёмок "Апокалипсиса", Эдвард Ферлонг - "Американского сердца"
image host image host image host
 Джузеппе Ротунно и федерико Феллини на съемках "Сатирикона", Генри Фонла и Кэтрин Хэпбёрн - "На золотом пруду",
image host image host
 съемочная группа "Пролетая над гнездом кукушки" и Том Уэйтс на съемках "Бойцовой рыбки"
image host image host
Художник Андрей Ферез.
http://tanjand.livejournal.com/708702.html
image host image host image host image host image host
Книжное.
"Кино между адом и раем" Александр Митта. Книжка, скорее, учебник по теории кино, но приводимые примеры мне очень понравились.
Например, чем специфика написания пьесы (и почему же Толстой всяких там Шекспиров не любил).
Когда у Чехова при постановке его пьесы режиссер стал спрашивать, мол, что там к чему, то Чехов ответил коротко: "Там всё написано".

Рассказ японского оператора, как тот работал с Куросавой "Я с ним снял один кадр". Просто прекрасно:
Я снимал с японцами один из первых совместных фильмов. Группа была русская, но когда снимали в Японии, к нам присоединились японцы, и в их числе молчаливый, постоянно улыбающийся человек. Прошел первый день. Он все время на съемках, но никакого участия в работе не принимает, поглядывает со стороны и улыбается. Спрашиваю у продюсера:
– Кто это такой?
– Консультант по операторской работе. Это значит, японцы подстраховались – если окажется, что русские не умеют снимать, он спасет.
Вдруг, думаю, он может нам чем-то помочь? Спрашиваю осторожно:
– Вы кинооператор?
– Да. – И приветливо улыбается.
– А в Японии у операторов есть свой союз?
– Да. – Улыбка.
– Интересно, сколько фильмов надо снять, чтобы стать его членом?
– Пятнадцать фильмов или пятьсот реклам. – Улыбка.
– А вы член этого союза?
– Я – председатель этого союза. – Улыбка.
Тут у меня в горле застревает комок. Мы с оператором молодые ребята, у меня за спиной всего пять фильмов, у него примерно столько же. А консультант у нас – один из главных операторов Японии. Я называю три-четыре фамилии японских режиссеров. Он с ними работал. Я спрашиваю:
– А с кем еще из видных режиссеров вы работали?
– Наверно, со всеми. – улыбается он. И тут у меня назревает главный вопрос – про Куросаву, так как он тогда был для всех нас живым гением, таким же, как Феллини.
– А с Куросавой вы работали?
Тут он улыбается особенно широко и держит улыбку очень долго.
– Я с ним снял один кадр.
– Как «один кадр»? – не понял я.
Вечером за ужином он мне рассказывает историю своего единственного кадра с Куросавой.
Куросава известен своей необыкновенной принципиальностью. У него в кадре все должно дышать подлинной жизнью. Поэтому фильм, где действие происходит зимой, поехали снимать на самый север Японии – на остров Хоккайдо, где климат почти такой же, как в Сибири.
По сценарию в кадре должен был идти густой снег, и продюсер, зная, как это делается в кино, запас небывалое количество мешков с искусственным снегом, понимая, что для Куросавы «густой» это гораздо гуще, чем для любого другого режиссера.
Выехали на первый съемочный день. Куросава готовит мизансцену. Продюсер распорядился, чтобы три ветродуя гнали ветер. В кадре только Санта Клауса с оленями не хватает. Зима, натуральная зима. Но Куросава говорит:
– Я не могу снимать этот снег.
– Почему? Его всегда снимают. Это лучший искусственный снег Японии.
– Он не тает на лице. А мне надо. чтобы крупные снежинки медленно падали и таяли на лицах актеров. Это создает необходимый климат сцены.
– Что же нам делать?
– Будем ждать настоящего снегопада, которым славится Хоккайдо. Для этого мы сюда и приехали.
Вечером группа уехала, не сняв ни одного кадра. На следующий день опять подготовили съемку. На следующий – опять. И так прошло три недели. Все договора с членами группы кончились. Куросава был непреклонен. Продюсер требует, грозит судом. На это Куросава отвечает:
– Вы хотите исковеркать и разрушить мою творческую индивидуальность. В интересах защиты своей личности я вынужден совершить самоубийство.
Два раза за свою долгую жизнь Куросава резал себе вены, когда продюсеры загоняли его в угол и требовали недопустимых компромиссов. Если Куросава погибнет, продюсер будет опозорен и выброшен из бизнеса. А если подождет еще неделю, будет полностью разорен и тоже выброшен из бизнеса. Выбор небогатый. Продюсер заключил со всей группой новые договора.
Прошла еще неделя. И тут пошел снег. Все радостно кинулись на съемку. В Японии есть принцип: один эпизод снимается один день. Если надо, ставят две. три, четыре камеры. У Куросавы есть эпизоды, например, пожар дворца Сегуна в фильме «РАН» – там работало одновременно шесть камер, и за пятнадцать минут, пока горела огромная многоэтажная декорация дворца, сняли выразительный эпизод.
В этом фильме большой эпизод должны были снимать три камеры, и Куросава с оператором подготовили сложное взаимодействие этих камер, чтобы каждая снимала свою часть сцены одним непрерывным планом. Потом он все смонтирует. Все это было прекрасно отработано. Хватило бы десятиминутного снегопада. Примчались на съемки, снег еще идет. Все вмиг готовы, актеры в гриме, можно командовать «Мотор!»…
Но Куросава говорит:
– Нет. Это мелкий снег, а мне нужны крупные снежинки. Этот снег не тает на лице, он как мелкий дождь.
И снова группа уехала, не сняв сцены. Оператор усмехнулся:
– У меня рухнули два контракта на фильмы, которые я должен был снять. Но я не мог бросить подготовленный эпизод. Мы ждали еще почти неделю.
И наконец повалил настоящий густой снег, которым славится Хоккайдо. Снежинки, огромные, как цветки сакуры, плыли с неба на землю. Земля покрылась мягкой пеленой снега. Все стало сказочно. Мы сняли великолепный эпизод. Тогда я сказал: «Куросава-сан, я был счастлив работать с вами, но теперь меня ждет другая работа».
Эти огромные снежинки, тающие на лицах, были в замысле Куросавы доминирующей деталью климата сцены. Если режиссер задумал такую деталь, имеет смысл добиваться ее реализации. Может, не так драматически.


Опять же история с Михалковым-Кончаловским:
В одном фильме Андрона Кончаловского действие происходит в деревне на холме. За холмом бесконечные просторы русских полей. В какой-то момент мы особенно стереоскопично ощущаем эту бесконечность. В этот миг вдали, километров за пять, по дороге едет крохотная, как точка, машина, а за ней поднимается пыльное облако, которое пробивает лучи солнца. Эта машина дает эпический масштаб пейзажу. Ощущение – как на картинах Брейгеля. Я говорю:
– Как ты здорово подгадал с машиной на фоне.
– Подгадал? – обиделся режиссер. – Я ее два часа гонял, пока не добился этого хвоста из пыли.


И да, про роль детали в сюжете. Вообще-то пример пошлый, но именно, как спасали человеку жизнь в итоге - мне оочень понравилось.
Тогда послушайте историю из жизни. Мне рассказал ее родственник, врач. В центре этой истории находится деталь-персонаж.
Довольно давно, еще в конце пятидесятых годов, этот доктор, совсем молодой врач, подрабатывал ночными дежурствами в медпункте на станкостроительном заводе «Динамо». Работа спокойная, как правило, можно спать. Так он и сделал той самой ночью. Снял ботинки, прикрылся халатом и заснул на кушетке. Как вдруг его будит дежурная молоденькая медсестра, вся красная от волнения:
– Герман Ефимович, идемте быстрее. Такое случилось…
– Что такое?
– Ой, я не могу этого рассказать. Вы должны сами увидеть… Она быстро ведет доктора по коридорам ночного цеха. Доводит до комнатки сторожа и тычет пальцем: дальше идите сами. А из каморки доносится вой в два голоса. Один вой женский, другой – мужской.
Заходит доктор и видит: в одном углу воет от страха растрепанная женщина. А в другом на лежанке лежит и воет мужик без штанов.
Вгляделся доктор, и то, что он увидел, трудно описать. В общих красках, специфическая мужская часть тела мужика раздулась, по размерам похожа на маленькую тыкву. Ни на каких занятиях по анатомии он такого не видел.
– Что с ним? – спрашивает доктор. Женщина рыдает:
– У… него… гайка.
– Что?
– Гайка.
– Где?
– Там, – тычет женщина в направлении красной тыквы. Ночная уборщица и сторож были как бы в любовных отношениях. Но то, чего хватило сторожу, было мало его подруге. Она решила его дополнительно возбудить. Поставила на стол бутылку водки, полагая, что, когда он выпьет, новый порыв желания охватит его и он подарит ей еще немного счастья. Но сторож выпил и заснул. И тогда уборщица решила возбудить его желание механическим путем. Натянула на его вяло висящий орган стальную гайку, предполагая, что прилив крови поднимет и укрепит вялую плоть. Так оно и случилось.
Пока доктор выслушивал этот рассказ, вой и стоны мужика усилились. Доктор с трудом раздвинул набухшую кожу и увидел в глубине металлический ободок гайки. Снять ее было абсолютно невозможно. Мужику грозила довольно скорая мучительная смерть от болевого шока.
Обратите внимание, что в этой жизненной истории главная деталь сюжета ведет себя совершенно как персонаж. Она появляется, когда героиня нуждается в ней для того, чтобы ощутить полноту счастья. И кажется, что с ее помощью героиня получит то, что хочет. То есть деталь ведет себя как друг героини. Но неожиданно и в соответствии с
правилами развития драмы надежда на счастье оборачивается несчастьем. И вместо помощи гайка мучает любимого и угрожает любимому смертью. Кажется, что это хорошо сконструированная сцена. А ведь это жизнь.
Доктор звонит ночному диспетчеру:
– Вызовите в цех директора.
– Это невозможно, – говорит диспетчер.
Вы теперь не можете представить, чем был в старые времена директор большого военного завода. Бог. Нормальный бог. Он распоряжался жизнью и смертью 5-6 тысяч человек. Давал им квартиры, освобождал от армии, мог кого угодно принять или уволить, прославить или посадить в тюрьму.
– Это абсолютно невозможно, – говорит диспетчер.
– Через пятнадцать минут погибнет человек в цеху, и вы будете виноваты. Послушайте его голос. – И доктор подносит трубку к воющему мужику.
Вой подействовал. Доктор получил телефон директора и звонит ему, в трубке слышит сонное рычание:
– А-а? – Видимо, телефон стоит прямо у подушки.
– Товарищ директор. У вас на заводе умирает рабочий. Что делать?
– А пошел ты! – рычит в трубку директор и кладет трубку. И по тону доктор понимает, что директор хорошо выпил накануне. Но сторож стонет, баба воет, и доктор снова набирает номер. Как только директор снял трубку, он быстро говорит:
– Товарищ директор, у вашего рабочего на зую надета гайка! Послушайте. – И протягивает трубку к воющему сторожу. – Слышали?
– Еду! – коротко говорит директор, и буквально через пять-шесть минут огромный черный «ЗИЛ» останавливается у цеха.
Доктор докладывает, директор долго молчит, потом говорит:
– Тут нужен не врач, а Иван Иваныч. Пошлите мою машину за Иван Иванычем.
Раньше рабочий класс селился прямо вокруг заводов, в заводских домах. Все было под боком: дом, детсад, пивной ларек, школа, техникум, магазин. Многие всю жизнь прожили в Москве, как в маленькой деревне. Минут через пять привозят Иван Иваныча. Такой маленький, худенький, с усами, очки в круглой металлической оправе.
Директор говорит:
– Иван Иваныч, тут надо спасти человеку не жизнь, а больше, чем жизнь. Вся надежда на тебя.
А сторож уже почти без сознания. Глаза закатил и стонет.
Иван Иваныч говорит:
– Покажите гайку.
Доктор осторожно пытается раздвинуть набухшие края отека. Гайка еле видна. Поблескивает.
Иван Иваныч вглядывается и кивает: можно отпустить.
– Понятно. Хромоникелевая сталь. Ее ничем не разрубить… Разве что попробовать расколоть под прессом.
– Попробуй, дорогой, – говорит директор. – Попробуй. Иван Иваныч думает и чертит мелом положение рабочего на большой стальной станине огромного, в два-три этажа, двадцатитонного пресса.
– Вам надо оттянуть края отека, а я ударю по гайке. Если с одного удара получится – спасем. Если с первого раза не выйдет – отрезайте ему все к чертовой матери. Другого выхода нет.
Доктор говорит:
– Нет, если у вас не выйдет, считайте – он покойник. До больницы не довезем.
И вот воющего сторожа кладут на большую стальную станину, на которой прессуют детали размером с башню танка. Над ним нависает огромная стальная масса пресса. Иван Иваныч берет в руку регулятор, включает пресс. И пресс начинает маленькими толчками опускаться на тело: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.
Вот стальная махина уже нависла почти вплотную. Доктор оттягивает щипцами отечную часть тела. Пресс может ударить гайку только са-
мым краем, уголком. И Иван Иваныч долго прилаживается к движениям пресса, почти миллиметровым. И вдруг пресс резко поднимается и бьет по гайке.
– Дзынь! – раздается резкий звонкий щелчок.
– Треснула, – вздыхает Иван Иваныч и поднимает пресс.
Теперь концы треснувшей гайки растягивают щипцами и снимают. Доктор накладывает повязку. Несчастный будет жить.
Tags: Деннис Хоппер, Катрин Денёв (catherine deneuve), Кэтрин Хепбёрн (katharine hepburn), Любимое кино, Любимое чтиво, Эдвард Ферлонг
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments