akostra (akostra) wrote,
akostra
akostra

Category:

Сокровищница!

Нарвалась на сокровищницу актёрских баек!
http://dr-van-mogg.livejournal.com/56406.html

Что особо понравилось, здесь поцитрирую! Пол ссылке - гораздо больше! Аж в четырех частях!!!

Байка времен ефремовского «Современника» — ее поведала актриса Алла Покровская. Олег Ефремов, преданный рыцарь Театра, просто заразил своих соратников любовью к Системе Станиславского. Любые посиделки неизменно сводились к разговорам об элементах Системы: о Внимании, Общении, Оценке факта... Однажды на гастролях в Румынии актеры собрались в гостинице — отметить окончание рабочего дня. Отметили, после чего Александр Калягин и Валентин Гафт затеяли спор о Системе, а Евгений Евстигнеев, «отметивший» покруче прочих, завалился на кровать и моментально захрапел. Он вообще споров об актерском мастерстве не уважал и теорией не интересовался, полагаясь больше на талант и интуицию.
Гафт же с Калягиным сцепились крепко и доспорились до того, что решили тут же в номере, на суд прочих товарищей по профессии, сыграть этюд на Оценку факта — кто лучше! Фабулу придумали такую: у общественного туалета человек ждет очереди по малой нужде. Туалет всё занят и занят, в конце концов он не выдерживает, дергает дверь, она открывается, а там — повешенный! Не поленились — соорудили «повешенного» из подушки, прицепили его в стенной шкаф и принялись играть. Один сыграл неподдельный ужас и бросился с криком за помощью, другой, представив возможные неприятности, тихонько слинял, пока никто не увидел... Актеры‑то блистательные, что Гафт, что Калягин — оба сыграли классно, «судьи» затруднились, и тогда кто‑то предложил разбудить Евстигнеева — посмотреть, что он сделает! Долго расталкивали, объясняли наперебой, он отбрыкивался, пытался завалиться обратно, наконец, пробурчал: «Ладно!» — и пошел к шкафу. Уже через секунду все ржали, глядя, как Евстигнееву невтерпеж, как он приседает и припрыгивает, стискивая колени, как он сначала деликатно постукивает, потом барабанит в дверь... В конце концов, доведенный до полного отчаяния, он рвет на себя дверь «туалета», видит этого «повешенного», ни секунды не сомневаясь, хватает его, сдирает вместе с веревкой, выкидывает вон и, заскочив в туалет, с диким воплем счастья делает свое немудреное дело, даже не закрыв дверь!
Громовой хохот, крики «браво!» и единогласно присужденная победа были наградой гениальному Евстигнееву, который, раскланявшись с аудиторией, тут же рухнул досыпать.
* * *
Однажды по Калининграду на крытом грузовике ехала со съемок фильма «Женя, Женечка и „катюша“» группа, в составе которой были Олег Даль и Михаил Кокшенов. Вообще, они разыгрывали и подначивали друг друга постоянно, а тут что то особенно развеселились. И вот в центре города оба спрыгивают на мостовую, впереди бежит Даль в военной бутафорской форме с оружием в руках, следом за ним несется Кокшенов и, выпуская время от времени короткие автоматные очереди, кричит:
— Стой, гад! Сдавайся!..
Прохожие в ужасе прижимаются к стенам, кто то прячется за деревом, кто то падает на асфальт, опасаясь шальной пули.
В этот момент со скрежетом тормозит настоящий военный патруль. Даль и Кокшенов бросают оружие на землю и поднимают руки, а начальник патруля немедленно начинает допрос. Дело в том, что оба артиста были одеты в советскую форму времен войны, и это, конечно, больше всего насторожило патрульных.
— Кто такие? — спрашивает начальник патруля, капитан третьего ранга.
— Морская кавалерия, товарищ майор! — козыряет Кокшенов.
— Железнодорожный флот! — в свою очередь объясняет Даль.
— Десять суток ареста, — объявляет им начальник караула. Артистов отправили на настоящую гауптвахту, откуда их вызволили с большим трудом.
* * *
Играя в спектакле «Баллада о невесёлом кабачке», Олег Табаков доставил немало проблем Михаилу Козакову. У Казакова был длинный монолог. Табаков играл горбуна и, появляясь на сцене, негромко говорил партнёру:
— Такому рассказчику — хрен за щеку!
Козаков огромным усилием воли сохранил серьёзность и после спектакля попросил Табакова прекратить шутки и молчать. Тот клятвенно пообещал хранить молчание. В следующем спектакле Козаков напряжённо ждал это сцены. Табаков был верен обещанию и «всего лишь» языком оттопырил щёку. У Козакова была истерика.
* * *
МХАТ привез на гастроли за границу пьесу «Третья патетическая», где главные роли исполняли Б. А. Смирнов (Ленин) и Б. Н. Ливанов (инженер Забелин). Представляете — огромный театр переполнен. Двадцать минут до начала. Двоих главных исполнителей нет. Пятнадцать минут. Их нет. Начинаются тихие инфаркты. Десять минут до начала. Та же картина. За три минуты появляется абсолютно пьяный Ливанов. Завтруппой падает перед ним на колени и стонет: «Борис Николаевич! Мы же за границей! Мы же МХАТ! А вас нет! Вы же Ливанов!» «Ливанов! — рокочет Борис Николаевич. — Ливанов все таки пришел сам! А Ленина сейчас принесут!»
* * *
В тридцатые годы встреча артистов Малого театра с трудящимися Москвы. Александра Александровна Яблочкина, знаменитая актриса, видный общественный деятель, с пафосом вещает: «Тяжела была доля актрисы в царской России. Ее не считали за человека, обижали подачками. Hа бенефис бросали на сцену кошельки с деньгами, подносили разные жемчуга и брильянты. Бывало так, что на содержание брали графы разные, князья...» Сидящая рядом великая «старуха» Евдокия Турчанинова дергает ее за подол: «Шурочка, что ты несешь!» Яблочкина, спохватившись: «И рабочие, и крестьяне...»
 * * *
Заседала Яблочкина в каком‑то президиуме. Подремывала по старости, а Михаил Иванович Царев ее все под стулом ногой толкал... А как объявили ее выступление, тут уже посильнее толкнул, чтобы совсем разбудить. Яблочкина встала, глаза распахнула и произнесла: «Мы, актеры ордена Ленина Его Императорского Величества Малого театра Союза ССР!..»
* * *
Старейшая актриса Малого театра Елена Николаевна Гоголева была очень щепетильна в вопросах театральной этики. В частности, страстно боролась даже с малейшим запахом алкоголя в стенах театра. Но однажды она была в гостях в подшефной воинской части, и там ее уговорили выпить рюмку коньяку. Гоголева очень переживала. Придя тем же вечером на спектакль, она встретила Никиту Подгорного.
— Никита Владимирович, — сказала она ему, — простите, Бога ради! Нам с вами сейчас играть, а я выпила рюмку коньяку!
Подгорный, в котором к этому времени «стояло» этого напитка раз в двадцать больше, тут же возмутился громогласно:
— Ну, как же вы так, Елена Николаевна! То‑то я смотрю: от кого коньячищем пахнет на весь театр?!
* * *
Великий оперный режиссер Борис Покровский пришел впервые в Большой театр, когда там царствовал Николай Голованов — главный дирижер.
— Ну вот что, молодой, — сказал Голованов, — тебя все равно никто слушать не будет, так что ты сиди в зале, а если какие замечания будут — скажи мне, а я уж сам.
Репетировали «Бориса Годунова». Полная сцена народу. Покровский шепчет на ухо Голованову:
— Николай Семеныч, скажи, хору, чтобы они вот это: «Православные, православные!» — не в оркестровую яму пели, а в зал, дальним рядам.
И руки пусть туда же тянут.
— Правильно! — стукнул кулаком Голованов и заорал на хористов: — Какого черта вы в оркестр руки тянете?! Где вы там православных увидели!?
* * *
Театральным людям хорошо знакомо имя Алексея Денисовича Дикого — замечательного актера и режиссера, незабываемого Атамана Платова в лесковской «Блохе», Генерала Горлова во «Фронте», игравшего в кино Кутузова, Нахимова и даже самого Сталина. Обладал он великолепной актерской фактурой, буйным темпераментом и, как говорят, имел большую любовь ко всякого рода земным утехам. Прошедший сталинские лагеря, не раз падавший и взлетавший, огромный и сильный, он не боялся ни Бога, ни черта — никого... кроме жены своей Шурочки, маленькой кругленькой женщины, не достававшей ему до плеча.
Старейшина театра Сатиры Георгий Менглет, бывший когда‑то студентом Дикого в театральной школе, рассказывает, как однажды тот позвонил ему на ночь глядя и тоном, не предполагающим возражений, приказал:
— Мэнг-лет, бери деньги на такси и выходи к подъезду — я тут у тебя внизу стою! Менглет выскочил — Дикий имел весьма жалкий вид: пьяный, помятый, да еще с расцарапанным лицом.
— Значит так, Мэнг-лет, — сурово сказал он, — сейчас едем ко мне! Шурочка будет скандалить, так ты скажешь ей, что я был у тебя, помогал тебе роль делать, что мы с тобой тут... репетировали... три дня... А лицо мое... скажешь, что твоя собака Ферька поцарапала! Понял, Мэнг-лет?
Георгий Павлович робко возразил, что на лице явно видны следы женских ногтей, но Дикий отрезал:
— А вот я и посмотрю, какой ты артист! Мало ли что... А ты убеди! Сыграй, как надо! Чему я тебя учил?!
Доехали, поднимаются по лестнице — Дикий все повторяет:
— Значит, ты понял, Мэнг-лет? Репетировали, то-сё...
Дикий звонит в дверь, Шурочка открывает и, не сказав ни слова, — раз, раз, раз, раз! — нахлестала Дикому по щекам. Постояв несколько секунд с закрытыми глазами, Дикий все тем же суровым менторским голосом произнес:
— Мэнг-лет! Свободен!!!
* * *
Конферансье Алексеев как‑то представлял публике артиста Театра Сатиры Владимира Хенкина — любимца Москвы. Реприза, с которой он вышел, получилась такой: «А сейчас, дорогие зрители, перед вами выступит артист Владимир Хренкин... ой, простите, Херкин... ой, простите... ну, вы же меня поняли!» Хенкин выбежал на сцену, как всегда сияя улыбкой, и сообщил залу: «Дорогие друзья, моя фамилия не Херкин и не Хренкин, а Хенкин! Товарищ конфедераст ошибся!»
* * *
В одном из театров решили поставить спектакль по мотивам повести Р. Л. Стивенсона «Остров сокровищ». По задумке режиссера, для придания персонажу Джона Сильвера большей убедительности и достоверности, было бы хорошо дополнить его образ сидящим на плече живым попугаем, который, в идеале, еще должен был говорить знаменитые «Пиастры! Пиастры!». Задача, понятное дело, не из легких. Понятное дело, что для этих целей нужен был не какой нибудь волнистый попугайчик, а яркая, крупная птица. В общем стали искать варианты, подключили друзей, знакомых, знакомых знакомых...
В итоге подходящий экземпляр нашли, причем он не только внешне соответствовал режиссерским представлениям о настоящем пиратском попугае, но и содержался в интеллигентной семье, что сводило на нет опасения услышать от него ненормативную лексику. Правда, вскоре оказалось, что и заветные «Пиастры! Пиастры!» от него вряд ли удастся услышать, более того, как ни бился режиссер и другие участники спектакля, попугай вообще отказывался что либо говорить и молчал как партизан. Поскольку времени до премьеры оставалось все меньше, режиссер махнул на него рукой и решил, что пусть уже молчит, — есть живой попугай, и то хорошо.
Наступил день премьеры. Как и всегда бывает в таких случаях — в зале аншлаг. И вот, в одном из эпизодов, по случайности, рабочий сцены, готовя декорации для следующей сцены, нечаянно уронил за кулисами цепь. Услышав характерный дребезжащий звук, попугай громко и отчетливо, да еще и с соответствующим акцентом, произнес: «Тётю Сару к телефону!»
Зал валялся...
* * *
Белокуров съездил в Финляндию и привез себе оттуда шикарный свитер, синий с двумя полосами — одна по талии, другая по груди. Он ходил по театру, гордо показывая всем обнову, а за ним на цыпочках двигался Ливанов и шепотом сообщал коллегам значение полос. «Линии налива! — вещал он и показывал рукой. — До спектакля, после спектакля!»
* * *
Один известный и заслуженный работник кино, находясь уже в престарелом возрасте, женился на молоденькой актрисе. Случай вовсе не редкий в артистической жизни, но, тем не менее, представляя свою молоденькую жену, заслуженный работник отшучивался:
— Вот женился, но, как говорится, на появление наследников не надеюсь.
На что Георгий Бурков заметил:
— Надеяться, конечно, не нужно, но опасаться стоит!
* * *
На остановке городского транспорта в Одессе стоит женщина, мимо проходят пьяные, которые громко матерятся. Когда они удаляются, Весник обращается к женщине:
— Извините, что я не вмешался и не сделал этим грубиянам замечание. Мне в театре выступать, а могла быть драка, синяки, ссадины...
— Та шо вы! — замахала руками женщина. — При чем тут грубость, они же искренне!..
* * *
Зиновий Гердт:
Водил я как то раз свою маленькую внучку в зоопарк. Показывал ей разных зверей, рассказывал о них, что знал. Перед клеткой со львом внучка просто остолбенела — такое он произвёл на неё впечатление! Она стояла и смотрела на зверя, как заворожённая, а счастливый дед заливался соловьем, сообщая девочке все сведения о львё, какие только помнил... А когда лев зевнул во всю огромную пасть, она взяла деда за руку, и очень серьёзно сказала:
— Если он тебя съест, скажи мне прямо сейчас, на каком автобусе мне надо ехать домой?
* * *
Однажды в Киеве Олег Даль сидел в кафе. Одна из поклонниц его таланта как бы случайно подсела за соседний столик. Покашляла, желая привлечь внимание артиста, но тот не реагировал, продолжал пить пиво.
Через некоторое время поклонница решила действовать более открыто и уронила сумочку. Видя, что артист опять не реагирует, она воскликнула громко:
— Ой, я сумочку уронила!
Тогда Олег Даль повернулся к ней и мрачно сказал:
— Дорогая, моя слабость — не женщины, а пиво!
* * *
Артист Михаил Державин в свое время был зятем прославленного красного маршала Буденного. Рассказывает он как то высокопоставленному тестю анекдоты про Василия Иваныча Чапаева. Маршал слушал, слушал... А потом вздохнул тяжело: «Эх, говорил я ему, дураку, учись!»
* * *
Однажды Евгений Евстигнеев сидел в буфете с Виктором Павловым за рюмкой коньяка.
— Ты знаешь, — сказал Павлов, — лет пять назад я так сыграл одну драматическую роль, что рыдала вся съемочная группа. Всю площадку слезами залили, удержаться не могли...
— Это что! — перебил Евстигнеев. — Я как то раз так здорово сыграл мертвеца, что меня едва не похоронили..
* * *
9 июня 1931 года между Москвой и Ленинградом начала курсировать «Красная стрела». Питерские и московские актеры часто пользовались популярным поездом: московские почему то любили сниматься на «Ленфильме», и наоборот. А так как расслабляться после вечернего спектакля и перед утренними съемками приходилось в купе, то с учетом русских традиций и актерской неумеренности выход на перрон московского (Ленинградского) или ленинградского (Московского) вокзалов Ефим Копелян очень точно назвал «утром стрелецкой казни».
* * *
После присвоения Крамарову звания Заслуженного артиста СССР, на вопрос «Ваши творческие планы?», он отвечал «Буду копить на Народного».
* * *
На съемках фильма «Тринадцать» Н. А. Крючков иногда срывал работу из за чрезмерного увлечения алкоголем. Наконец М. А. Ромм не выдержал и пообещал отправить артиста в Москву.
— Это невозможно, — сказал Крючков. — Полкартины уже снято, кем меня заменить?
Ромм промолчал, а назавтра, когда Крючков опять пришел нетрезвым, Ромм крикнул ему:
— Падай!
Крючков от неожиданности выполнил команду и упал на песок.
— Снято, — сказал Ромм. — Можешь уезжать в Москву.
— Что снято? — не понял Крючков.
— Снято, как ты падаешь, сраженный насмерть вражеской пулей. Ты убит. Больше ты мне не нужен.
* * *
Несколько забавных эпизодов произошло во время съемок фильма «Полосатый рейс». Работали артисты на пароходе «Матрос Железняк». Тигров ежедневно выпускали из клеток на палубу, для того чтобы они постепенно привыкли к месту.
Но тигры есть тигры, и сниматься с ними Леонов мог, только отгородившись пуленепробиваемым стеклом. Так оградили перед съемками ванну, в которой должен был купаться Леонов, причем он лично проверил стекло на прочность. Но когда установили освещение, оператор заявил, что стекло будет давать блики, и зритель сразу обо всем догадается. Режиссер решил стекло убрать, но Леонову об этом не говорить. Как только Леонов разделся и плюхнулся в ванну (под ней спрятали дрессировщика), стекло незаметно убрали и впустили в павильон тигра, который сразу направился к артисту и стал его обнюхивать. Тот открыл глаза и... Остальное зрители видели — Леонов ахнул, голышом выскочил из ванны и бросился бежать, роняя хлопья пены. Так что игры тут не было — все произошло самым натуральным образом.
* * *
В былые времена политучеба была неотъемлемой частью театральной жизни. Обкомы, горкомы, райкомы твердо полагали, что без знаний ленинских работ ни Гамлета не сыграть, ни Джульетту. Так что весь год — раз в неделю занятия, в финале строгий экзамен. Народных артистов СССР экзаменовали отдельно от прочих. Вот идет экзамен в театре им. Моссовета. Отвечает главный режиссер Юрий Завадский: седой, величественный, с неизменным острозаточенным карандашом в руках. «Юрий Александрович, расскажите о работе Ленина „Материализм и эмпириокритицизм“». Завадский задумчиво вертит в руках карандаш и величественно кивает головой: «Знаю. Дальше!» Райкомовские «марксоведы» в растеренности: «А о работе Энгельса «Анти-Дюринг»? Завадский вновь «снисходит кивнуть»: «Знаю. Дальше!..»
* * *
Следующей впархивает Вера Марецкая. Ей достается вопрос: антиреволюционная сущность троцкизма. Марецкая начинает: «Троцкизм... это...» И в ужасе заламывает руки: «Ах, это кошмар какой то, это ужас какой то — этот троцкизм! Это так страшно! Не заставляйте меня об этом говорить, я не хочу, не хочу!» Не дожидаясь истерики, ее отпускают с миром. До следующего года.
* * *
В самом начале актерской карьеры Евгения Моргунова неоднократно пытались выгнать из театра киноактера, где он работал. После очередной такой попытки Моргунов обратился к режиссеру Александру Довженко, у которого он однажды снимался в массовке, с просьбой дать ему характеристику.
Александр Довженко написал:
«Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но если в экспедиции застрянет машина, Моргунов тут же ее вытащит. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но Моргунов прекрасно переносит жару и холод, и если надо — неприхотлив в еде. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но он прекрасно умеет доить корову и переносит на ногах грипп. Такой, как Моргунов, в экспедиции незаменим. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но вы то знаете, талантлив ли Моргунов». Дирекция театра не очень поняла, на что намекает маститый режиссер, но оставила в покое шутника, который чуть не довел руководство до инфаркта.
* * *
Борис Сичкин рассказывал, что коронным трюком Евгения Моргунова в аэропортах было следующее:
Диспетчер объявляет посадку на самолет:
— Граждане пассажиры, начинается посадка на рейс четыреста двенадцать Москва — Свердловск...
Моргунов громко:
— Повтори, сука!
Диспетчер:
— Повторяю...
* * *
Кто то заметил, что жизнь актера — сплошное ожидание: новой роли, кинопроб, репетиций, озвучивания, дубляжа, спектакля, встреч со зрителями... Но, наверное, самым тягостным для актера бывает ожидание начала съемок. Встал он ранёшенько, прибежал на студию, загримировался и уже на съемочной площадке обживает декорацию, репетирует с партнером, но... Погода оказывается «пущенной на самотек» (как любил говаривать один директор картины, хорошо знавший, в какую потом звонкую монету обходится это студии), и актеру приходится ждать час, другой, третий...
— Все! Ни минуты больше ждать не могу, — вскакивает со стула Вячеслав Невинный. — Все! — Глаза его горят, на лице- непоколебимая решимость, а большое тело с легкостью летает по комнате.
— Да поймите вы, — говорит он режиссеру, который пытается его успокоить. — Я еще утром должен быть в Астрахани! Звонил Гайдай, говорил, что сегодня прилетят Вицин и Куравлёв. Не хватает только меня. Лева уже и билет мне купил. Ждет в гостинице с вещами. Рейс 6460.
— У нас еще есть время, — как можно спокойнее говорит режиссер и открывает дверь. — Римма! — кричит он пробегающей по двору девушке. — Скажите Морозову, что ровно через 50 минут отправляем актера в аэропорт. Машину пусть подадут прямо на площадку. — И повернувшись к Невинному, решительно добавляет: — От дождя закроемся щитами, но эпизод все равно снимем.
Съемочная площадка ожила. Мокрую садовую скамейку заменили сухой, над головами подняли щит, и уже через минуту-другую Вячеслав Невинный сидел на скамейке и стыдливо отворачивался от партнерши, которая пыталась его поцеловать. Дубль, еще дубль... Вдруг появляется администратор Лева и сообщает, что Невинному пришла телеграмма. Но мокрого от дождя Леву к сухой скамейке не пускают, и он телеграмму читает вслух: «СЪЕМКА СЕГОДНЯ АСТРАХАНИ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ГАЙДАЙ».
— Теперь вы, Вячеслав Михайлович, никуда не полетите, — радуется Лева, — Я уже и билет сдал. — И счастливо потирает руки. — Ведь съемки не просто «не будет», ее «не может быть».
— Что ты наделал, дурья твоя голова? — гремит над площадкой голос Невинного, — Это ведь фильм, который ставит Гайдай, называется «Не может быть»!..
* * *
Режиссер Театра им. Моссовета Андрей Житинкин:
— Первого января играют детский спектакль «Пчелка». Состояние артистов — эльфов и гномов — представить несложно. В середине спектакля есть мизансцена: гномы окружают умирающую пчелку, и один из них говорит: «Давайте подышим на нее». Гномы согревают пчелку своим дыханием, и она оживает. Понятно, что в новогоднее утро фраза «Давайте на нее подышим» приобретает сакраментальный смысл. Героиня, на которую дышат гномы «после вчерашнего», не выдерживает и медленно отползает в кулису. Когда же один из гномов воскликнул: «Я все таки должен подышать на нее!» — ей ничего не оставалось, как ответиь с угрозой в голосе: «Я, между прочим, тоже могу подышать на тебя».
* * *
Малый театр едет на гастроли. В тамбуре у туалета стоит в ожидании знаменитая Варвара Массалитинова. Минут пятнадцать мается, а туалет все занят. Наконец, не выдерживает и могучим, низким голосом своим громко произносит:
— Здесь стоит народная артистка РСФСР Массалитинова!
— А здесь сидит народная артистка СССР Пашенная! Подождёшь, Варька! — раздается из за двери еще более мощный и низкий голос.
* * *
В Малом театре служил когда‑то актер Михаил Францевич Ленин, помимо всего прочего знаменитый тем, что году в восемнадцатом дал в газету объявление: «Прошу не путать меня с политическим авантюристом, присвоившим себе мой псевдоним!». Рассказывают, что однажды прибежали посыльные в кабинет к Станиславскому и закричали:
— Константин Сергеевич, несчастье: Ленин умер!
— А-ах, Михаил Францевич! — вскинул руки Станиславский.
— Нет — Владимир Ильич!
— Тьфу-тьфу-тьфу, — застучал по дереву Станиславский, — тьфу-тьфу-тьфу!.."
* * *
В 1949 году шел в филиале спектакль «Рюи Блаз». Постановка была прекрасная, в нем играли гениальные артисты: Борис Васильевич Телегин, Михаил Францевич Ленин, Дарья Васильевна Зеркалова, Михаил Иванович Царев. В 12 часов — начало, гаснет свет, открывается занавес, и в глубине сцены, красиво опершись на камин, стоит Михаил Францевич Ленин. Стоит, молчит и только слегка покашливает. Зал замер, все думают: «Вот это начало!» Пауза длится, длится... Наконец, Михаил Францевич наклоняется к суфлерской будке и громко говорит: «Тина! Я ведь так до вечера буду молчать!»
Суфлер встрепенулась, подала текст, спектакль начался... В зале хохот, аплодисменты, и создалась замечательная атмосфера взаимопонимания между артистами и зрителями.
* * *
Московский актер Геннадий Портер когда‑то много лет назад поступал в школу-студию МХАТ, выдержал огромнейший конкурс и был принят. Курс набирал известнейший мхатовский актер Павел Массальский. (Даже далекие от театра люди помнят его в роли плохого американца в кинофильме «Цирк».) И вот где‑то на третий день обучения Массальский, сжав руки и возвысив голос, провозгласил:
— Друзья мои, сегодня к нам на курс придет сам Михаил Николаевич Кедров. Он обратится к вам, наследникам мхатовских традиций, с приветственным словом. Слушайте, друзья мои, во все уши и глядите во все глаза: с вами будет говорить ученик и друг великого Немировича-Данченко!
— Мы сидим просто мертвые от страха, — рассказывал Портер, — шутка ли: сам Кедров! Что же он скажет нам о театре, какое «петушиное слово»?!
Вот он вошел, сел напротив курса. Смотрит на нас, голова трясется. Мы замерли, ждем. Он долго так сидел, глядя на нас, тряся головой. Потом, едва повернув голову к Массальскому, гнусавым своим голосом сказал:
— Курс большой, будем отчислять!
Встал и удалился.
* * *
В душе многие коллеги не испытывали симпатии к Татьяне Ивановне Пельтцер. Не любили за прямолинейность, за правду-матку, которую она резала в глаза, за вздорный характер. Замечательный актер Борис Новиков, которого однажды обсуждали на собрании труппы за пристрастие к спиртному, после нелестного выступления актрисы, обидевшись, сказал: «А вы, Татьяна Ивановна, помолчали бы. Вас никто не любит, кроме народа!» И потом долго испытывал неловкость за эти слова.
* * *
Как то Раневскую спросили, почему у Марецкой все звания и награды, а у нее намного меньше?
На что Раневская ответила:
— Дорогие мои! Чтобы получить все это, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!
* * *
Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?
— Ну это еще мягко сказано, — заметила Раневская. — Я вчера позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления.
— И что?
— Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»
* * *
Рассказывала Анна Самохина:
Однажды мы вместе c Зиновием Гердтом и Валентином Гафтом ужинали в ресторане при гостинице — не помню уже, в каком городе, — сели втроем за стол, и Гафт говорит: «Ну что, Зиновий Ефимович, закажем по коньячку?» Гердт качает головой: «Нет-нет, Валя, подождите. Ну что вы торопитесь? Смотрите меню спокойно». Ровно через десять минут официант приносит бутылку шампанского и ставит на стол: «Это для вас — с того столика». Оборачиваемся — там кланяются. «Спасибо. Спасибо». Потом появляется еще шампанское. Следом — бутылка коньяку, за ней — бутылка вина. И через час полстола уставлено всевозможными бутылками. Зиновий Ефимович: «Ну вот, Валя, а вы собирались заказывать!»
* * *
Рассказывает Вячеслав Тихонов: «Мне на даче стало плохо с сердцем. Время позднее, врачей рядом нет. Правда, неподалеку военный госпиталь — туда меня родные и привезли. Доктор в приемном отделении заполняет карту: «Фамилия, имя-отчество?» Я говорю: «Тихонов, Вячеслав Васильевич». Он спрашивает дальше: «Воинское звание?» «Штандартенфюрер», — отвечаю. Доктор поднял глаза, вгляделся: «Ох, извините, не узнал...»
* * *
Утесову было 80 лет, когда режиссер Леонид Марягин пригласил его на премьеру своего фильма — в нем звучала песня в исполнении Леонида Осиповича. Когда пришло время представлять со сцены съемочную группу, Марягин представил своих помощников и заявил, что Утесова тоже считает членом творческого коллектива и надеется еще долго с ним сотрудничать.
Зал зааплодировал, а Утесов встал и сказал: «Можно, я расскажу вам один подходящий к случаю анекдот? Одного 80 летнего старца приговорили к 25 годам тюрьмы. Старец этот прослезился и сказал судьям: «Граждане судьи, благодарю вас за оказанное доверие!»
* * *
Стариннейшая байка... кто её только не пересказывал...
В Большом театре шел «Евгений Онегин». Предпоследняя картина: бал в богатом петербургском особняке. Онегин уже встретился с князем Греминым, сейчас будет спрашивать: «Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?» Татьяна стоит в кулисе, вот уже музыка на выход, и тут она с ужасом понимает, что этого самого малинового берета нет. Должен был вот тут лежать — и нету! Паника: костюмерша бросается в цех, кричит оттуда: «Нету!», «прима» орет: «Неси любой!», костюмерша несется с зеленым беретом, Татьяна выскакивает на сцену, едва успев в музыку, на ходу напяливая берет.
Онегин делает большие глаза, но оркестр играет, петь все равно надо, и он поет: «Кто там в ЗЕЛЕНОВОМ берете с послом испанским говорит?» Гремин басит: «Пойдем, тебя представлю я», — поворачивается к Татьяне, видит этот дурацкий «зеленовый» берет и от неожиданности на вопрос Онегина «Так кто ж она?» вместо «жена моя» отвечает: «Сестра-а моя-а!» И Онегин довершает этот кошмар, уверенно выпевая: «Так ты СЕСТРАТ — не знал я ране!..»
* * *
Андрей Абрикосов одно время был директором Вахтанговского театра. Как артист он был поведения далеко не примерного, но, став директором, сделался ярым поборником производственной дисциплины. Вот однажды он на сборе труппы громогласно обличает нарушителей: «Есть у нас такие молодые артисты, которые порочат честь театра! Вот буквально на днях они, не поставив в известность дирекцию, выехали за пределы Москвы на халтуру, играли какие‑то там отрывки, не утвердив на худсовете программу! Это позор. Мне стали известны фамилии этих халтурщиков: Воронцов, Шалевич, Добронравов!.. Я ставлю вопрос о немедленном увольнении их из театра!» В это время Григорий Абрикосов отчаянно шепчет на ухо директору: «Пап, пап, я там тоже был!..» Абрикосов-отец мгновенно, без перехода, меняет громовой бас на бархатный баритон: «Впрочем, увольнять не обязательно — можно оставить...»
* * *
Андрей Миронов — сын популярных эстрадных артистов — поступил в театральное училище совершенно самостоятельно и вопреки воле родителей. Он не только никогда не прикрывался их славой, но даже склонен был скрывать свое родство со знаменитыми Мироновой и Менакером. Лишь товарищи Андрея это знали.
Однажды в Баку на съемках «Бриллиантовой руки» всю киногруппу пригласили в гости артисты местного драматического театра и устроили им вечер. Все сидели за столом, и вдруг поднимается Юрий Никулин и торжественно произносит: «Товарищи! Вы все знаете, что есть такие замечательные артисты — Миронова и Менакер. Так вот, здесь присутствует (Миронов весь позеленел, замер)... артист Анатолий Папанов, за которого я и поднимаю этот тост!» Миронов показал Никулину кулак, а бакинские актеры долго не могли понять, отчего москвичи так хохочут...
* * *
Солист Большого театра Артур Эйзен, обладатель роскошного баса и замечательный актер, в свое время был назначен официальным исполнителем песни «Широка страна моя родная!» Песня эта, как известно, после «Гимна Советского Союза» и «Интернационала» была третьей в коммунистической иерархии. Конечно, в другое время ее мог спеть всякий, кто захочет, но на правительственных концертах — только Эйзен. За каждое исполнение ему была назначена персональная ставка в 120 (сто двадцать!) рублей — по тем временам огромные деньги. Так вот, говорят, что приятель Эйзена, первая скрипка оркестра Большого театра, всякий раз «раскалывал» его одним и тем же образом. «Шир-ро-ка-а стр-ра-на моя р-родна-я-аа!» — выводил Эйзен, и сидящий за его спиной скрипач тут же громко сообщал оркестру: «Пять рублей!» «Много в не-ей лесов, полей и ре-ек!» — продолжал Эйзен, и скрипач тут же ему в спину подсчитывал: «Де-сять рублей!»
Оркестр давился от смеха, но труднее всего было Эйзену: до возгласа «Сто двадцать рублей!» он еле допевал...
* * *
В 60‑е годы Гаркави ведет концерт на стадионе. После блистательного выступления Лидии Руслановой на поле вышла русская женщина и подарила любимой певице пуховую шаль. Гаркави с присущим ему темпераментом кричит в микрофон речь о том, что вот это и есть истинная любовь русского народа. Следующей на помост выходит Эльмира Уразбаева. Только спела — на поле бежит узбек и дарит ей часы. Гаркави, конечно, сопровождает подарок спичем о любви узбеков к своей певице. Затем он объявляет выход Иосифа Кобзона и, чуть отвернувшись от микрофона, предупреждает его: «Ося, будь готов: сейчас евреи понесут мебель!»
* * *
Конкурс самодеятельного творчества в Доме культуры медиков. Ведущий объявляет: «„Знаете, каким он парнем был!“ Поет врач-реаниматор Иван Зарубин!»
Tags: Андрей Миронов, Байки, Валентин Гафт, Вишенка от яблоньки, Евгений Евстигнеев, Олег Даль, Олег Ефремов, Татьяна Пельтцер, Фаина Раневская, Цитаты, Юрий Никулин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments